Главная Россия Сборная России Аркадий Арканов. За портьерой у Лобановского
^

Аркадий Арканов. За портьерой у Лобановского

797

Его телефон - словно музыкальная шкатулка. Вместо звонка джазовые композиции.

Вот снова кто-то позвонил - и Арканов, ничуть не раздражаясь, нажал кнопочку:

- Перебьются. Сейчас выключу.

Мы беседовали обо всем на свете, вспомнив даже Окуджаву. С которым Арканов приятельствовал.

- Окуджава очень любил мыть посуду, - оживился Аркадий Михайлович. - Я сидел рядом, Булат мыл тарелки и говорил: "Мне нравится грязное превращать в чистое. Представляя, что миллионы людей точно так же стоят у раковины…"

- Когда в тот момент вы смотрели на Окуджаву, отдавали себе отчет в масштабе его таланта? Думали: вот этот человек написал столько замечательного?

- Нет, - спокойно ответил Арканов. - Это начинаешь понимать, когда человек уходит. Чем он дальше - тем значительнее. Так было и с Володей Высоцким, моим другом.

…Уходя из его квартиры, мы взглянули еще раз на лампадку в прихожей. На коллекцию джазовых записей. Крошечный мячик. Шахматную доску. На самого Аркадия Михайловича в халате с буквой "Т". Для торпедовского болельщика с семидесятилетним стажем вполне уместно.

***

- Если б вы в спортивном мире выбирали персонажа для интервью - к кому отправились бы в первую очередь?

- Мне интересно было бы поговорить с Плющенко. Не буду объяснять, по каким причинам.

- За этим прячется сюжет. Вам хотелось бы поговорить с Плющенко-спортсменом? Или мужчиной?

- Мужчиной. А знаете - все-таки объясню! Может, я отношусь к категории "пикейных жилетов", но… Не переношу, когда появляется шоу-болезнь. Мне всегда странно, если человек, не имеющий прямого отношения к понятию "шоу", "телевидение", начинает вдруг мелькать. При том что масса выдающихся спортсменов в тени. Не замечены ни в чем "пышно-желтом". Вот я и спросил бы Плющенко - что его-то так втянуло?

- Великий фигурист в этих шоу смотрится будто Арканов в "Кривом зеркале"?

- Да. Хотя меня там нет. И не было.

- А звали?

- Конечно. Но я принимаю участие только в том, что мне интересно. И на интервью соглашаюсь только с теми людьми, на чьи вопросы мне будет интересно отвечать. А просто светиться - не желаю.

- С кем еще было бы любопытно пообщаться?

- С Сережей Бубкой. Мы давно знакомы. Он нормальный, скромный.

- Бубке памятник стоит в Донецке, между прочим. А если б вам памятник предложили в родном Киеве - как отреагировали бы?

- Отрицательно. Если человек считает, что достоин памятника, - он прекратил активную жизнь.

- Зато в Ялте жилетку вашу увековечили в бронзе. Вы не возражали.

- Это же не памятник! Маленький, несерьезный монументик. Был конкурс "Москва - Ялта - Транзит". Там отмечали и заслуги жюри. Так появилась аллейка: портфель Жванецкого. Трубка Ширвиндта. Моя жилетка. К сожалению, на этом все кончилось.

- Кто был следующим кандидатом?

- Клара Новикова.

- И в каком виде?

- Не помню. Если бы спросили меня, что увековечить от Клары, - я бы ответил: "Шляпку".

- Мужа ее знали?

- С Юрой Зерчаниновым мы были друзья, оба работали в журнале "Юность". Выпустили совместную книжку, полуфантастическую. Вокруг первого матча Карпова с Каспаровым. Называлась "Сюжет с немыслимым прогнозом". Когда в советское время неожиданно стали организовываться футбольные фан-клубы, Юра произнес удивительную вещь: "Все это делается по примеру Запада, но разрешено и крышуется КГБ. Там есть "десятники", "сотники". Если что - звонками соберут огромную толпу. И она пойдет куда скажут. Митинг у американского посольства - пожалуйста". Тогда мне это показалось надуманным. Годы спустя понял: Зерчанинов был прав.

- С нынешними фанатами вам не по пути?

- Уверен: 99 процентам из них футбол до лампочки. Им нужно орать и материться. Подраться. Запустить петарду. Обратить на себя внимание. О чем мне с ними разговаривать?

- Было бы вам нынче 17 - в этой толпе не оказались бы?

- Никогда. Я иначе воспитан. За "Торпедо" болею с 1943 года. Вернулся из эвакуации - уже шло первенство Москвы по футболу. В Петровском парке впервые увидел команду "Торпедо". Чем она меня захватила? Не знаю!

- Отец футболом интересовался?

- Он был болельщиком "Спартака". Мы, молодые, на стадион пролезали без билетов - но не вспомню ни одного случая хулиганства, издевательства…

- Лев Дуров недавно нам сказал: "Единственное, что могли сделать, - шляпу на уши надвинуть".

- Это крайний случай! Папа приходил обычно с приятелем, ярым болельщиком "Динамо". Максимум, что себе позволяли, - подколоть друг друга. До сих пор в ушах фраза этого мужичка: "Ну что, съел? Какой твой Рейнгольд? Никакой…" Толпа собиралась у таблицы перед воротами стадиона и обсуждала что угодно. Часами. Но чтоб возникали драки? Оскорбления? Кричали: "Судью на мыло!", да и всё.

- Кстати, когда на смену пришла другая фраза?

- Судья - п…с? В 80-е.

- Сами ни разу не присоединились?

- Нет. Только внутренне. И не обязательно в такой формулировке.

***

- Друзей в спорте у вас много…

- С 1970 года мы были очень близки с Валерием Лобановским. Журналист Аркадий Галинский познакомил, сам позже с ним рассорился, а наша дружба с Валерием Васильевичем сохранилась. Всегда приглашал меня и в Киев, и в Днепропетровск. Устраивали какие-то вечера для футболистов.

Была смешная история в 1971-м. Лобановский из первой лиги вывел "Днепр" в высшую. "Локомотив" тоже гарантировал себе там место. В последнем туре осталось выяснить, кто завоюет малые золотые медали. "Днепр" играл в Одессе, а "Локомотив" дома с "Крыльями". Лобановский знал: "Крылья" получили указание проиграть. Ситуация безнадежная. Но он провел всех.

- Как?

- Я прилетел в Одессу, пришел в его номер. Лобановский спрятал меня за портьеру - а сам пригласил на разговор тренера "Черноморца". Тот садится за стол: "Валерий Васильевич, я вас поздравляю с выходом в высшую. Завтра играть против вас будем, но саблю уберем…"

- Значит, вопрос с "Черноморцем" был решен?

- Мне Лобановский потом сказал коротко: "Обстановка будет благоприятная". Далее он протягивает помощнику конвертик и посылает в Москву - раздать лучшим игрокам "Крыльев" по 250 рублей. Чтобы бились с "Локомотивом" всерьез. То, что теперь зовется "стимулированием".

- Сценарий, однако.

- Самое главное из сценария Лобановский от меня скрыл, хотя посадил на скамейку "Днепра", чуть позади себя. 18.00 - начало матча. Играют минуты две. Арбитр свистит - на поле выбегают пионеры. Читают стихи, поздравляют "Днепр" с повышением в классе. Даже галстуки кому-то повязали.

- Чудеса.

- На это уходит минут пятнадцать. Матч возобновляется. Я пока ничего не понимаю. Вскоре на стадионе Черноморского пароходства вырубается электричество. За время, что чинят, в Москве завершается первый тайм. И становится известно: "Крылья" ведут 1:0. А в Одессе по нулям. Матч-то не начинался толком. В итоге "Днепр" спокойно выиграл 3:1, а "Локомотив" с трудом сравнял счет. Лобановский взял первое место. Светился от того, как его ловушки сработали. Комбинация удалась. Я вот не знаю - это неспортивно или маленькая хитрость?

- Что подсказывает логика старого преферансиста?

- Жульничеством это не назвал бы. Лобановский перехитрил условия, в которых оказался. А в Киеве Виктор Маслов пустил меня на разбор матча. После сказал: "Аркадий, может, мне и везет. Но глубоких установок этой команде не даю. Лишь общие слова. Если начну вмешиваться в то, что у них уже есть, будут играть хуже…" Простой вроде бы мужик - а тренер от Бога. Результат давал везде.

- Бывало, что приходите на "Торпедо" - а оно сдает?

- На моих глазах "Торпедо" не сдавало матч никогда. Я другой момент до сих пор переживаю - когда Алешин решил распродавать лидеров. И предположить тогда не мог, что это конец команды "Торпедо" как таковой. Происходящее сейчас мне не понять.

- То, что играет в ФНЛ, - это "Торпедо"?

- Ну что вы! Нет, конечно. Одно название. Это видно и по нынешним торпедовским фанатам. Ощущение, что им плевать - "Торпедо" это или "Торпеда".

- Ваш друг Ширвиндт тоже болеет за "Торпедо".

- Уже номинально. Он весь в делах театра.

- Последний человек в спорте, который вас разочаровал?

- Он многих разочаровал. А я по большому счету и не был им очарован. Всегда считал, что его переоценивают. Я об Аршавине. Он не с улицы паренек. Но зачем делать из него футбольного гиганта?

- Кто из российских футбольных тренеров, по вашему мнению, сегодня - номер один?

- Я скажу о торпедовских. Валерий Петраков человек жесткий, грубоватый, но как тренер - замечательный. Симпатичен мне и Сергей Петренко. Петраков хоть в "Химках" всплыл, а Петренко пропал. Нет его. Почему мы не доверяем своим тренерам? Для чего обязательно приглашать иностранного?

Если голландец тренирует итальянцев, это нормально. В Европе все говорят на английском. Общий менталитет, единое пространство. Но в Россию приезжают люди, которые ничего не смыслят ни в нашей жизни, ни в языке. Беседовать с игроком через переводчика - бред сивой кобылы. Думаю, футболисты затаиваются, такого тренера недолюбливают…

- Слышали, как Дзюба назвал Эмери "тренеришкой"?

- Слышал. И не считаю, что он оскорбил Эмери. Высказал точку зрения.

- Вы не стали бы штрафовать Дзюбу на половину зарплаты?

- Не стал бы.

- А на четверть?

- Тоже. Пожурил бы: "Артем, это все-таки неприлично…" В Эмери я так и не разобрался. Для меня удивительным было само его появление. У меня, например, нет восторга, как у некоторых: "Ой! Хиддинк!" Вы изучите всю его карьеру - где там выдающиеся результаты? Или Адвокат. Профессионал. Но молиться на них - вы извините…

- Семин для вас сильнее Хиддинка?

- Семин, по-моему, уже закончил. Из тренеров предпоследнего поколения мне нравился Романцев. Самостоятельный, не прогибавшийся.

- Мы как-то Игоря Квашу спросили: "Если бы в вашей власти было назначить тренера в "Спартак" - кто бы это был?" Он ответил моментально: "Виллаш-Боаш". Допустим, вы вправе выбрать тренера для "Торпедо"…

- Я бы позвал Романцева. Если б он был в форме. Наверняка Романцев в душе остался тренером и хочет вернуться. Но думает - "не мое время". Наблюдает.

- Вы понимаете человека, который по доброй воле от всего отстранился и "наблюдает"?

- Романцев очень своеобразный. Помню в Лужниках матч "Спартак" - "Торпедо". Сыграли вничью, Алешин под трибунами накрыл поляну. Футболистов там не было - собрались тренеры, администраторы. Позвали и меня. Сидит Романцев, потягивает шампанское.

- Шампанское? Вы ничего не перепутали?

- Именно шампанское. Он любит. Поднимается Алешин, произносит тост. Сплошной елей минут на десять в адрес Олега Иваныча. А Романцев даже не смотрит на него - тянет шампанское. Когда тот закончил, все выпили. Пауза. Романцев делает еще глоток, поднимает глаза на Алешина: "Вот честно - за что ж ты меня так ненавидишь?"

***

- Как к вам попала майка Стрельцова с 10-м номером?

- Подарок его сына Игоря. Он сказал, что Стрельцов в этой майке провел свой последний официальный матч.

- Надевали ее?

- Ни разу. Не имею на это права. С Эдиком тоже была интересная история. Играл он где-то с ветеранами. Забил, минуте на 15-й его заменили. Пришел в раздевалку, махнул и задремал. Матч закончился, Стрельцова растолкали. Он спрашивает: "Какой счет?" - "1:1" - "А у нас кто забил?" И поразился, когда услышал: "Ты…"

- А Воронин каким вспоминается?

- Я хорошо его знал. Красавец, модник невероятный. Однажды сидели в ресторане ВТО с Васей Аксеновым и молодым американским писателем, забыл фамилию. Откуда-то из глубины выходит Воронин. Нормальный, не пьяный. Увидел меня: "Аркадий, я тебя уважаю!" - "Валер, познакомься. Это Аксенов" - "О, Василий! Я вас уважаю". Представили ему и американца. Воронин поклонился: "Я вас уважаю…"

Дружил я и с динамовским нападающим Генрихом Федосовым. Фантастическая личность. С одним недостатком - пил по-черному. Все были в курсе, но от основы не отцепляли. Геша из-за границы мне пластинки вез. Виниловые диски.

- Какие?

- Особенно просил его Фрэнка Синатру. Эти пластинки сохранились. Федосов - четырехкратный чемпион СССР, а жил на Садовом в коммуналке. Как-то поднимаемся к нему. "Аркадий, иди первый" - "Что это ты меня вперед пихаешь?" Он остановился на ступенечку ниже: "А я хочу быть с тобой одного роста". Геша высокий был.

Ко мне он приходил ближе к ночи. Прощаясь, говорил: "Аркадий, мне надо на репетицию". Так называл тренировки. "Потому что публика платит деньги - она же хочет со страшной силой смеяться…" Как они играли! У них глаза горели! Самым большим несчастьем было не попасть в состав.

Вот еще случай, о котором рассказал Валера Короленков. Сборная при Бескове проводила товарищеский матч в Швеции. Под четвертым номером - Вова Глотов. Деревенский парень, но футболист - неплохой. Дали ему задание - персоналка против Курта Хамрина. Одного из лучших форвардов Европы. Тот без голов не уходил.

- И что?

- Наши ведут 1:0. Минуты за три до конца Хамрин все же забивает. На следующий день Бесков сообщает: за невыполнение тренерских указаний Глотов отчисляется из сборной. Тут Володя поднялся: "Константин Иванович! Я ваше указание выполнял строго! 87 минут не давал Хамрину дышать. Ну какой он на х... нападающий, если за 90 минут гол не может забить?!" Услышав эту историю, я подумал: как поэзия - состояние души, так и футбол. Абсолютное состояние души. Отдельные, уникальные люди.

- Сами когда играли в последний раз?

- Давно. Я же травму получил, выбили голеностоп. С глазами неважно тоже из-за футбола. Школьный приятель нанес удар через себя. И долбанул в меня.

- Тот, у которого вы увели девушку? Тогда все объяснимо.

- Другой. Глаза после этого воспаляются. Оберегая их от яркого света и пыли, хожу в затемненных очках.

- С бывшим футболистом "Зенита" и "Таврии", ставшим прекрасным поэтом, вы тоже дружили?

- С Сашей Ткаченко? Да, с 1978 года. Как-то не могли вспомнить одного торпедовского игрока - и вдруг среди ночи звонок: "Андреюк!" Спросонья я сообразил, о чем речь. А это Саша ворочался, - и озарило.

- Умер он внезапно.

- Неприятности с сердцем у него были, но есть в его кончине какая-то загадка. У Ткаченко была квартира, где жил с женой, - а еще однокомнатная. Что-то вроде рабочего кабинета. Иногда проводил по несколько дней. И вот, трое суток его нет. К телефону не подходит. Вскрыли дверь - а он лежит мертвый у горячей батареи, весь опух. Диагноз - остановка сердца.

- Вам это показалось странным?

- Ткаченко руководил российским PEN-клубом. А тот занимал не всегда государственную позицию, часто спорную. Не исключено, Саше и помогли уйти.

***

- В вашей квартире все пропитано джазом. Помните первый настоящий джаз, который услышали?

- В Союзе, кроме оркестра Эдди Рознера, я и не мог ничего услышать. А потом к нам на гастроли приехал Дюк Эллингтон. Я нередко бываю в Штатах, там сын живет, преподает в Колумбийском университете. И в Нью-Йорке сразу отправляюсь в клубы на биг-бэнды. Многим знаменитым джазменам пожимал руку.

- Самое памятное для вас рукопожатие?

- С Михаилом Светловым. Гениальный человек и поэт. Это 1960 год, я - никто. Только закончил медицинский институт. Работал врачом - но уже писал что-то вместе с Гришей Гориным. Нас знали как авторов, хоть мы нигде не публиковались. У меня было несколько новелл, написанных от руки. При этом ходил гордый: раз не печатают, значит, я диссидент.

- Забавно.

- В том же ВТО актер Алексей Полевой подвел к столику, за которым сидел Светлов. Сказал: "Михаил Аркадьевич, познакомьтесь. Это молодой, талантливый писатель" - и отошел. А Светлов принялся расспрашивать: "Что пишете - стихи или прозу?" Прозу, ответил я. "Где печатаетесь?" "Нигде! - с гордостью отозвался я. - Меня не печатают!" Светлов усмехнулся: "Писать так, чтоб нигде не печатали, может каждый дурак". Сейчас я молодым повторяю эту фразу. Светлов ко мне тепло относился, называл обратным тезкой. Потом Михаил Аркадьевич умер, стал легендой - и теперь трудно представить, что я с ним был близко знаком. Как и с Володей Высоцким.

- А с ним где подружились?

- Я учился в институте - и студент Высоцкий приходил смотреть наши потрясающие медицинские капустники. Он моложе на четыре года. Мы обменивались пластинками. При встрече Володя бросался ко мне, обнимал и говорил одно и то же: "Моя птичка!" Не понимаю, почему.

Плыли, помнится, на теплоходе в Одессу. Высоцкий был с Мариной Влади, а я с сыном, пятилетним Васей. Кто-то уронил на палубу окурок. Сын вскрикнул от испуга, поднял его и выбросил за борт. Высоцкий сказал: "Вася, ты спас корабль от пожара! Такие подвиги положено отмечать". Причем меня не предупредил, что задумал.

- Что же?

- Вечером в кают-компании собрались все пассажиры. Заходят Высоцкий с капитаном. Тот объявляет: "Дорогие товарищи, сегодня в 12 часов 30 минут Василий Арканов совершил геройский поступок. Он предотвратил пожар на нашем судне. Разрешите поздравить его, вручить почетную грамоту". Высоцкий протянул ее сыну, да с какой-то игрушкой. Это и для меня стало неожиданностью, а уж Васька потерял дар речи.

- С Высоцким было непросто?

- С Высоцким было очень просто! Скромнейший человек. Он мог быть чем-то раздражен, но выпендрежа себе не позволял. Как и Окуджава, Константин Симонов, Андрей Вознесенский… С гонором разве что Женя Евтушенко. Но это у него смолоду. Евтушенко еще никто не знал, а он уже старался выделяться.

- Кто вас познакомил с Михаилом Талем?

- Конферансье Гарри Гриневич. Он работал в Рижском эстрадном оркестре, для которого я делал программы и часто приезжал в Латвию. Мы задружились. Миша всегда привозил мне из-за границы бутылку "Мартеля", хоть я ни разу не просил. Если мы сталкивались в каком-то городе, где Таль давал сеанс одновременной игры, предлагал мне присоединиться.

- Заканчивалось все разгромом?

- Порой наша партия складывалась так, что Миша быстро терял к ней интерес. Тогда он тихонько говорил: "Ничья?" И народ с восхищением глядел на человека, который не проиграл самому Талю. Но если Мишу партия по-настоящему захватывала, он забывал обо всем. Садился напротив, искрил глазами и громил меня безжалостно.

Таль был невероятно остроумным. К примеру, его мама обронила, что познакомилась с грузинкой, дочкой бывшего князя. Миша мягко поправил: "Мама, князья бывшими не бывают. Князь - это порода. Бывшим может быть секретарь райкома партии…" А когда готовился к первому чемпионскому матчу с Ботвинником, Михаил Моисеевич постоянно выставлял разные условия. Таль реагировал иронично: "Даже если он потребует, чтоб каждая партия проходила в его туалете, я соглашусь. Потому что все равно Ботвинника обыграю".

- Кажется, понятия "режим" для Таля не существовало?

- Это правда. Боже, сколько он курил! После операции, едва Миша очнулся в реанимации, попросил сигарету. Врачи в ужасе: "Вы с ума сошли! Вам нельзя". Таль настоял, чтоб позвали профессора, который его курировал. Тот сказал: "Миша, вам необходимо отказаться от всех вредных привычек. Но курение не бросайте". Разрешил принести сигареты. Профессор понимал, что это уже ничего не решает и облегчил пациенту жизнь. А Таль радостно оповестил всю палату: "Это единственный доктор, которому я доверяю".

В спиртном Миша тоже позволял себе переборчики. Однажды в гостях сидели рядом. Он мне что-то рассказывал, задумался на секунду и затих. Поворачиваю голову - Миша спит. Застолье идет своим чередом. Час спустя он открывает глаза, смотрит на меня, светлеет лицом: "Так вот, я считаю…" - и продолжает разговор ровно с того же места!

***

- Вы когда-то обмолвились про гигантскую устойчивость к восприятию алкоголя. Не преувеличиваете?

- Нет. Особенность организма. В свое время товарищ из органов, увидев, что могу прилично выпить, сказал: "Работали бы у нас - вам бы цены не было!" Хотя еще в 1970-м после одного случая дал зарок: до выступления - ни грамма.

- Что за случай?

- В минском доме офицеров организовали литературный вечер. С утра нас разобрали местные деятели. Меня взялся опекать будущий министр МВД Белоруссии, а в ту пору первый секретарь ЦК комсомола Жабицкий. Здесь коньячок, там коньячок, плюс жара… Но чувствую себя нормально. Вечером на двух автомобилях подкатываем к служебному входу. Администратор, почувствовав от меня запашок, осыпала упреками: "Что вы натворили? Сегодня сам Жабицкий будет!" В этот момент раскрасневшийся Жабицкий, пошатываясь, выходит из второй машины: "А я уже тут!"

Стою за кулисами. Дождался своей очереди, вышел, прочитал рассказ. Зрители приняли на ура. Я откланялся - а они хлопают, вызывают на бис. Возвращаюсь на сцену. Думаю, исполню что-нибудь проверенное, смешное. Читаю первый абзац - тишина. Второй, третий - ноль эмоций. И вдруг осознаю, что повторяю рассказ, который только что читал. Кое-как вывернулся, но с того дня перед концертом крепче чая - ничего.

- Как в 70-е вас занесло на съемки фильма "Центровой из поднебесья"?

- Спасибо Аксенову. Он написал сценарий и попросил режиссера Магитона утвердить меня на роль спортивного комментатора. Мы дружили, Вася знал мое отношение к спорту. Незадолго до этого я попал в аварию. Руки после переломов плохо двигались. А в одном эпизодике должен был вести машину. Так что устроили киношники?

- Что?

- Уложили на заднее сиденье водителя, скомандовали: "Рули, все остальное ногами будет делать он". Сняли пару дублей. А на премьере выяснилось, что в тот момент, когда кручу баранку, в кадре на мгновение появляется чья-то голова и уходит вниз. Мужику просто захотелось поглазеть, как все происходит. Удивительно, что при монтаже на это никто не обратил внимания. Так и сохранилось.

- А что за авария у вас была?

- Ехали под Москвой с приятелем на его "копейке". Он за рулем. Высокая скорость, мокрый асфальт, лысая резина. Крутило нас секунд двадцать. Чудом разминулись с грузовиками, которые неслись мимо, затем бросило в кювет. Уткнулись в три молоденьких деревца. Приятель лишь нос расцарапал.

- Вам повезло меньше?

- Сотрясение мозга, перелом ключицы. В районе поясницы от удара образовалась жуткая гематома. Когда она начала распадаться, то почернела и пошла по соединительным тканям - от пупка до колен. Ко мне в больницу приводили студентов мединститута!

- Зачем?

- Чтоб знали - бывает и такое. Я учился в медицинском, работал в больнице участковым врачом, но ничего подобного не встречал.

- Были еще ситуации, когда жизнь висела на волоске?

- В 1967 два месяца провел на войне во Вьетнаме. На обратном пути в Японском море нас прихватил шторм в одиннадцать баллов. Полкоманды было в лежку. Остальные пытались работать.

- А вы?

- Привязался в рубке у капитана, пробыв сутки в таком положении. Наш сухогруз швыряло по волнам. А закончился шторм внезапно. Словно кто-то нажал кнопку - и все стихло.

- Кто вас послал во Вьетнам?

- Борис Полевой, главный редактор "Юности". Планировалось, что делегация советских писателей поддержит братский вьетнамский народ. Но по мере того, как война разрасталась, почти все под разными предлогами лететь отказались. В результате меня и переводчика Марка Ткачева вызвали в ЦК и сообщили, что из идеологических соображений отменять поездку нельзя. Вдвоем и отправились. Меня назначили "руководителем делегации". Время было сложное, Северный Вьетнам воевал с Южным. Плюс рядом Китай, с которым Советский Союз находился в контрах. Мы приехали - а ничего увидеть не можем. Выручил Марк.

- Каким образом?

- Пользуясь тем, что переводил стихи Хо Ши Мина, он добился приема в ЦК компартии Вьетнама. Принимал нас секретарь по идеологии. Выдал ксиву "Проход всюду", джип, водителя, охранника. Вместо недели колесили там два месяца. Побывали в таких местах, куда никого из наших не пускали.

- Охранник пригодился?

- Не особо. Помню, плутали ночью по лесу - и началась бомбежка. Водитель и охранник сразу куда-то чухнули, а я сижу в растерянности. Кругом болота, Марк спит. Что делать? Вдруг рядом выросли вооруженные вьетнамцы. Наставили автоматы, орут. Намерения явно недобрые. Тут возвращаются охранник с водителем, жестикулируют. Те кланяются и исчезают. Я спрашиваю: "Кто это?" - "Партизаны. Вы в защитной гимнастерке, приняли вас за американского летчика".

- Чем это грозило?

- До штаба партизаны доводили не каждого пленного американца. Убивали на месте. Либо стреляли в промежность. Водитель рассказывал мне это будничным тоном. И добавил: "Вообще-то мы вовремя подоспели. С вами они уже хотели разобраться…"

***

- Давайте про Новый год поговорим. Самый необычный в вашей жизни?

- Я учился в девятом классе. Родители друга уехали, предоставив квартиру в наше распоряжение. Было пять ребят и пять девчонок. Это конец 40-х, на елку помимо игрушек и звезд вешали все подряд. Что было под рукой, тем и украшали. Среди прочего там висела огромная луковица. Пригласил на танец девочку, в которую был влюблен. Говорю ей о своих чувствах, а она спрашивает: "Ты на все ради меня способен?" - "Конечно!" - "Вон ту луковицу можешь съесть?" Я беру, чищу, и на ее глазах - хруп-хруп.

- Да вы герой, Аркадий Михайлович.

- Меняют пластинку, снова зову ее на танец и слышу: "Фу-у, как же от тебя луком несет!" И убежала. Дальше к кому не подойду, все шарахаются. Этот Новый год я запомнил навсегда.

- Певица Майя Кристалинская, первая супруга, таких подвигов от вас не требовала?

- Нет. Когда познакомились, она только начинала карьеру в оркестре Юры Саульского. Встретились мы 2 мая. 9-го погуляли по Москве, отметили праздник. Я проводил Майю и возле ее дома на площади трех вокзалов сделал предложение. Она согласилась. Отнесли заявление в загс, назначили нам на 1 июня. А 7-го, в день моего рождения, сыграли свадьбу.

- Где?

- В нашей коммуналке. Там родственники Майи впервые увидели моих. Смотрели все друг на друга с подозрением. Ее отец работал массовиком-затейником в Обществе слепых. С собой у него были головоломки, которые он и раздал за столом. Семейство Майи молча разгадывало их по одну сторону стола, мое - по другую.

- Когда поняли, что ваш брак обречен?

- Через полгода. Мы совсем разные. Чтоб убедиться в этом, не обязательно было жениться. Но расстались без скандала, до последних дней Майи храня добрые отношения.

- История смены фамилии вами и Гориным известна. А как пришли менять ее в паспортный стол? За этим наверняка еще история…

- В Союзе был закон - ты имеешь право взять новую фамилию, имя. Но не отчество. Мы с Гришей вместе явились в паспортный стол и внесли изменения.

- Были другие варианты псевдонима - кроме "Арканова"?

- Нет. Меня, Аркадия, с детства во дворе называли Аркан. Так я из Штейнбока превратился в Арканова. А Гриша стал Гориным. Но позже придумал красивую легенду, будто расшифровывается псевдоним так: Григорий Офштейн Решил Изменить Национальность. Девять лет мы были соавторами, пока не почувствовали, что тянет нас в разные стороны. Его в драматургию, меня - в прозу. И разбежались.

- "Ни дня без строчки" - не мой девиз", - сказали вы. Для писателя - не лучшая черта?

- У меня никакой тяги к романам. Мой жанр - новелла, 15-20 страниц. Вкладываю в нее все, как в таблетку. Растворил - и готово. А для кого-то такой объем - заявка, из которой спокойно можно сотворить роман. Идею мне надо выносить в голове. И родить вовремя. Если пишу быстро, не продумав все от и до, результат получается скверный. Если упускаю момент и затягиваю, тоже нехорошо. Потому что пишется уже не от души, а от мозгов.

- Компьютер освоили?

- Пользуюсь им, когда нужно перепечатать текст, отредактировать. Сочиняю от руки. Я не старомоден. Просто когда пишешь, мыслительный процесс должен совпадать с двигательным. Подумал - и рука сама в ту же секунду выводит по бумаге. А я печатаю слишком медленно. Из-за этого все теряется.

- Даже Александр Бубнов, говорят, обзавелся пиар-менеджером. А у вас есть?

- Нет. Мне хватило арт-директора, который работал со мной в начале 90-х. Несколько раз он занимал у меня деньги. Сумма увеличивалась - однако отдавал в срок. Потом попросил 30 тысяч долларов. Это все, что у меня было. Но парня воспринимал как члена семьи, он жил у нас. А оказалось, что у разных людей назанимал около 400 тысяч долларов. И свалил в Штаты.

- С концами?

- Да. Он был директором не только у меня, но и у Макаревича. Правда, Макаревич успел у него квартиру за долги отобрать. А мне он спустя года три позвонил из Америки. Просил прощения, клялся-божился, что все вернет до копейки. Помолчал и добавил: "Аркадий Михалыч, если вам не успею, сыну вашему точно отдам…"

- И что?

- Больше о нем не слыхал. Поразительный цинизм.

- Нам сложно поверить, что скоро вам - 80…

- Не люблю юбилеи и дни рождения. В том, что появился на свет, моей заслуги нет. Если близкие хотят сделать мне приятное, что-то организовать - ради бога. Не я буду их звать, а они меня позовут и приготовят сюрприз.

Лучше всех на эту тему высказался Ботвинник. Когда ему исполнилось 70, он с утра рванул на Москву-реку кататься на байдарке. Вечером собрались дома гости, ждут юбиляра, волнуются - а его все нет и нет. Вернулся ближе к полуночи. "Михаил Моисеевич, как же так?" - накинулись на него. А он пожал плечами: "Не вижу никаких своих заслуг в том, что 70 раз подряд вместе с Землей прокрутился вокруг Солнца…"

Так и надо относиться к датам. Мне в следующем году 80, а Владимиру Зельдину, допустим, 98. Борис Ефимов до 108 прожил. Я, кстати, встретил его в ЦДРИ незадолго до 105-летия. Ефимов спрашивает: "Придешь на мой юбилей?" - "Позовете - конечно". - "Я-то позову". Хихикнул и произнес: "Приходи. Если доживешь…"

- В какие моменты вспоминаете о возрасте?

- Его ощущаешь, когда перестаешь быть интересен окружающему миру. Когда без тебя легко обойтись. Этого, слава богу, я не чувствую. А если мне говорят: "Ой, как вы шикарно выглядите", отвечаю: "Ничем не могу вам помочь…"

Читайте нас в мессенджерах

Оцените
Поделитесь
Источник: Спорт-Экспресс

Статьи

Все статьи
Здравствуйте!
Мы заметили что вы используете блокировщик рекламы. Очень просим отключить его для footboom.com Реклама основной источник дохода для нас. Без нее мы не сможем оплатить работу журналистов.
Добавить в исключения